Однажды, проходя по одной из улиц района аль-Азхар — узкой улочке ас-Санадикийя, по обеим сторонам которой тянутся лавки, заполненные старыми азхаровскими книгами (различными трудами, комментариями и субкомментариями), — я заметил пожилого человека. Он был невысокого роста, с румяным лицом и благородной сединой. На нем было скромное длинное мужское платье (кандура) и тюрбан, обернутый в необычайно много слоев. Он был занят чтением книг, взятых из стопки неподалеку.
Я остановился, чтобы понаблюдать за ним поближе, но тут к нему подошел некий человек. Я сделал шаг ближе и услышал, как тот с робостью спрашивает шейха об «обусловленном разводе (طلاق معلّق)». Шейх, ни секунды не колеблясь, ответил, что развод действителен.
Этот ответ меня удивил: ведь я знал, что в 1929 году в Египте был принят закон, отменявший действительность подобного развода. Решение опиралось на мнения богословов, не принадлежавших к четырем мазхабам, но являвшихся уважаемыми и авторитетными учеными в области исламского права. Его вынесли, чтобы смягчить последствия необдуманных решений, принятых мужьями в гневе, — чтобы у них оставалась возможность вернуть своих жен и сохранить семьи, особенно если у них были дети.
Я решил, что должен вмешаться, и сказал спрашивающему: «В Египте дело обстоит иначе, чем сказал этот шейх, и, вероятно, он недостаточно осведомлен, так что не стоит полагаться на его мнение». Мужчина обрадовался этим словам и стал благодарить меня, моля, чтобы Аллах воздал мне благом.
Через несколько дней я отправился навестить своего уважаемого учителя — шейха Мухаммада ат-Тантави, преподавателя грамматики на факультете арабского языка. Я застал его дом полным гостей — ученых, которые обсуждали недавно скончавшегося шейха Халиля аль-Халиди, муфтия Иерусалима и одного из выдающихся религиозных деятелей Османского халифата. Они единодушно отмечали глубокие познания шейха в области арабских рукописей по исламским наукам. Говорили, что он посетил множество исламских и европейских столиц, работал в крупнейших библиотеках, изучал особенности почерка тех или иных ученых, подробности их жизни, принадлежность к правовым школам и взгляды по множеству вопросов. Одним словом, все присутствующие признавали его главным авторитетом в области упомянутых наук — все, кроме хозяина дома, профессора ат-Тантави. Он подметил: «Выдающийся ученый шейх Мухаммад Захид аль-Кавсари, бывший шейх аль-Ислам (верховный муфтий) Турции, а ныне проживающий в Каире, превосходит шейха Халиля аль-Халиди в знании исламского наследия. Если шейх аль-Халиди ограничивался арабскими текстами, то шейх аль-Кавсари владеет турецким, персидским, черкесским и арабским языками, глубоко изучил все, что читал, и стал главным авторитетом в этой области. На него полагаются издатели рукописей и редакторы энциклопедий на Востоке и Западе, он — мастер научных дискуссий, посвятил себя публикации множества ключевых трудов, комментируя, критикуя и исправляя их. Деятельность шейха аль-Халиди, при всем его заслуженном величии, не является незаменимой, пока Всевышний наделяет благополучием и долгой жизнью аль-Кавсари».
Услышав этот разговор о благородных шейхах, я захотел лично увидеть аль-Кавсари. Дождавшись, пока беседа о них завершится, я спросил шейха ат-Тантави: «Как мне удостоиться возможности пообщаться с аль-Кавсари?» Он улыбнулся и сказал: «Ты ничего не упустишь, Раджаб! Шейх аль-Кавсари — человек скромный, несмотря на свое величие. Он всегда совершает пятничную молитву в мечети Мухаммада Абу аз-Захаба, напротив аль-Азхара. Если ты помолишься там в пятницу, то найдешь рядом с михрабом почтенного шейха, вокруг которого собираются люди с трудными вопросами: один — исследователь фикха, другой — ученый в области методологии права, третий — специалист по логике и дискуссиям. Все они спрашивают о первоисточниках или просят фетвы. Шейх отвечает каждому так, что тот уходит довольным. Он остается на своем месте до послеполуденной молитвы, совершает ее и уходит счастливым, выполнив работу нескольких профессоров разных специализаций. Он — безбрежное море знаний, так что иди к нему, если хочешь».
Разговор с преподавателем побудил меня встретиться с великим ученым аль-Кавсари. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что аль-Кавсари — это тот самый человек, который вынес фетву об обусловленном разводе на улице ас-Санадикийя! Я вспомнил, как по незнанию вынес суждение о его недостаточной осведомленности, и подумал про себя: «Неужели мое тщеславие зашло так далеко, что я решаю, будто могу судить о великом имаме вопреки действительности, в то время как сам не дотягиваю даже до уровня его простого ученика?!» У этого великого человека есть свое мнение, и он не следует в своих фетвах закону, который считает неправильным со своей точки зрения. Затем я вспомнил, что он автор книги «Аль-Ишфак фи ахкам ат-талак (О правовых положениях, связанных с разводом)», написанной в качестве опровержения шейху-правоведу Ахмаду Шакиру, который придерживался иного мнения. Если аль-Кавсари вынес фетву о действительности обусловленного развода, значит, у него были убедительные доводы в пользу этого. Ведь он — имам (предводитель в знаниях), а не ведомый!
Я стал часто посещать пятничные молитвы в мечети Абу аз-Захаба из любви к шейху и интереса к тому, что происходило вокруг него. Он заметил мой интерес к его словам и то, как я записывал некоторые из его мнений в тетрадь, которую специально завел для этого. Тогда он, удостоив меня вниманием, спросил мое имя и чем я занимаюсь. Я ответил, что являюсь студентом второго курса факультета арабского языка. Он доброжелательно сказал: «Да поможет тебе Аллах!» Затем спросил: «Почему ты приходишь, но не задаешь вопросов?» В тот момент я работал над исследованием о поэте-певце аббасидской эпохи Джахзе аль-Бармаки. Набравшись смелости, я спросил его о первоисточниках по Джахзе. Он ненадолго замолчал, затем посмотрел на меня и строго сказал: «Что тебе нравится в таких, как Джахза? Он — певец и пьяница, описывающий распутство! О нем есть большая биография в книге “Му‘джам аль-удаба”, но тебе лучше изучать тех, кто придерживался высоких моральных принципов среди поэтов или ученых! Сын мой, поэты, большинство из которых не отличались нравственностью, привлекли слишком много внимания исследователей в Египте. Я не возражаю, если исследуют поэта с сильным стилем и разносторонним творчеством, но я против изучения мелких фигур, которые не обогащают людей ни чувствами, ни мыслями, а наоборот призывают к порокам, вызывающим отвращение у истинно верующего. Книга “Китаб аль-Агани” слишком сильно повлияла на литераторов, хотя если бы студент аль-Азхара прочитал, например, “Табакат аш-Шафи‘ийя” ас-Субки, то нашел бы там личностей, превосходящих сотню таких, как Джахза аль-Бармаки. Не обижайся, сын мой, я говорю то, во что верю!» Я немного помолчал, и шейх спросил: «Не прочтешь ли ты мне что-нибудь из стихов Джахзы, которые тебе нравятся?» Я ответил: «Мне нравятся, например, его слова:
Погода стала настолько мягкой, что люди сказали:
“Это перемирие между Джахзой и временем (судьбой)”».
Шейх улыбнулся и сказал: «Хороший стих. Если бы поэт оставил свое распутство и писал в таком стиле, то был бы успешен. Я высказал тебе свое мнение, сын мой».
Позже я встретил преподавателя Мухаммада ат-Тантави и рассказал ему о нашем разговоре с шейхом. Он с удивлением спросил: «Неужели аль-Кавсари упомянул “Табакат аш-Шафи‘ийя” с одобрением?» Я ответил: «Да».
Он сказал: «Сколько невинных томится в тюрьмах! Аль-Кавсари обвиняют в фанатичной приверженности в пользу ханафитов, а вот он хвалит “Табакат аш-Шафи‘ийя”. Если бы он был фанатиком, разве не выбрал бы он “Табакат аль-Ханафийя”?» Я ответил: «Учитель, здесь нет и тени фанатизма. Я, например, шафиит по мазхабу. Если я выношу фетву согласно тому, что знаю из шафиитского фикха, разве это делает меня фанатиком? Или я просто отвечаю, основываясь на своих знаниях?» Шейх сказал: «Это правда. Люди много болтают, но их слова бессмысленны».
В 1940-х годах лучшие умы аль-Азхара собирались вокруг верховного муфтия, шейха Абдуль-Маджида Салима. Среди них были выдающиеся мыслители-ученые, такие как шейх Махмуд Шалтут, доктор Мухаммад аль-Бахи и профессор Мухаммад аль-Мадани. Они были известны своими новаторскими исследованиями и обсуждением слабостей устаревших положений. Однако шейх Мухаммад Захид аль-Кавсари выступил против этой группы с резкой критикой, возлагая вину на имамов Мухаммада Абдо и аль-Мараги, которых считал источниками дерзких фетв. Я помню, как верховный муфтий, шейх Абдуль-Маджид Салим, вынес фетву, разрешающую ношение шляпы, на основе трудов предшественников, подтвердив тем самым то, что раньше постановил имам Мухаммад Абдо. Это вызвало недовольство шейха аль-Кавсари, которое он выразил рядом яростных статей. Мы не осуждаем его за это, но крайняя резкость его текстов и явная склонность к нападкам сделали их далекими от доброжелательной дискуссии. Более того, шейх аль-Кавсари в своих доводах сослался на аят:
وَمَنْ يَتَوَلَّهُمْ مِنْكُمْ فَإِنَّهُ مِنْهُمْ
«Кто из вас подружится с ними, то он сам — один из них»[1].
На основе этого аята он постановил, что ношение шляпы — одна из форм запрещенной дружбы (покровительства) с неверующими. Его нападки не ограничились опровержением статьи верховного муфтия, но затронули также и шейха Шалтута, и шейха аль-Мадани, хотя они не имели отношения к этой фетве. Он также открыто обвинил имама Мухаммада Абдо в ошибке. Статьи аль-Кавсари одна за другой, словно искры, публиковались в журнале «Ислам», создавая впечатление, будто он обличал врагов, а не своих товарищей по линии фронта. Мне было очень неприятно видеть, как аль-Кавсари заходит так далеко в своем рвении, ведь он — человек разумный и дальновидный. Я решил попросить его прекратить такие резкие нападки. С воодушевлением я направился в мечеть Абу аз-Захаб и начал говорить, не дожидаясь вопросов от привычного круга учеников, упомянув заслуги верховного муфтия и его сторонников. Шейх посмотрел на меня со сдержанным гневом, а затем сказал:
— Ты, сынок, — всего лишь маленький студент факультета, где изучают языки, а не религию. Тебе нужно долго терпеть, прежде чем ты поймешь, что я имею в виду. Журнал «Ар-Рисала», в котором публикуются муфтий и Шалтут, не преследует благо для мусульман.
Я поспешил возразить:
— Мой господин, «Ар-Рисала» — это журнал высшего уровня, наполненный духом Ислама, и у него сильный голос. Когда вы боретесь с ним словом и пером, то пытаетесь разрушить одну из крепостей Ислама!
Шейх отвернулся от меня и обратился к остальным, переведя разговор в другое русло.
После этого я перестал посещать мечеть, опасаясь вновь вызвать гнев великого человека. Однако вскоре я зашел в книжный магазин профессора Хусамуддина аль-Кудси, что находится рядом с Египетской национальной библиотекой, чтобы купить несколько книг. Как только профессор увидел меня, то воскликнул:
— Почему ты перестал посещать кружок имама аль-Кавсари? Он часто спрашивал о тебе.
Профессор Хусамуддин был одним из тех, кто регулярно посещал пятничные собрания. Он слышал наш разговор о Джахзе аль-Бармаки. Так совпало, что тогда я опубликовал в журнале «Ар-Рисала» исследование о Джахзе и профессор Хусамуддин успел прочитать его еще до моего визита. Он в шутку спросил:
— Ты, кажется, опубликовал статью о Джахзе, чтобы продемонстрировать несогласие с шейхом?
Я ответил:
— Клянусь Аллахом, нет. Просто эта тема заняла мои мысли, и мне было легко ее изложить, вот я и опубликовал, не вспомнив о словах шейха.
Хусамуддин был добродушен и приветлив. Он предложил мне посидеть с ним немного, чтобы услышать о том, чего я не знал об аль-Кавсари. Я до сих пор помню из его доброго рассказа, что этот человек действительно был аскетом, как на это и указывает его имя (Захид).
Профессор Мухаммад Абу Захра заметил, что аль-Кавсари страдает от финансовых трудностей, и предложил ему стать преподавателем Шариата в аспирантуре юридического факультета в Каире, чтобы обеспечить достойный доход. Аль-Кавсари действительно был достоин обучать студентов и воспитывать поколение исследователей, но отказался, сославшись на возрастные недуги и неспособность преподавать так, как ему хотелось бы. Абу Захра долго уговаривал, но шейх упорно отказывался, не желая допустить даже малейшего упущения в преподавании, хотя это опасение было скорее мнимым, чем реальным. Однако высокая научная ответственность удержала его от согласия.
Затем профессор Хусамуддин добавил:
– И еще одно. Аль-Кавсари подготовил и отредактировал два огромных тома из исламского наследия и написал к ним обширное предисловие и многочисленные комментарии, занимавшие по половине каждой страницы книги. Издатель, профессор ‘Иззат аль-‘Аттар, предложил ему оплату в размере стоимости пятидесяти экземпляров книги, как минимум за его труд. Однако аль-Кавсари, несмотря на крайнюю нужду, твердо отказался и сказал: «Если я возьму оплату в этой жизни, то потеряю награду в следующей. Как же я могу обменять лучшее на то, что ниже?» Ясно, что мирская оплата не отменяет награду Аллаха, ведь дела оцениваются по намерениям. Но он хотел подстраховаться.
Третья история, рассказанная Хусамуддином аль-Кудси, была горькой и болезненной. Он упомянул, что два года назад аль-Кавсари начал продавать книги и рукописи из своей библиотеки за бесценок, чтобы купить лекарства для себя и своей больной жены. Ахмад Хайри, один из влиятельных людей Бухейры, предложил оплатить необходимые медикаменты, но шейх категорически отказался, считая, что это психологически обременит его и усугубит болезнь.
Услышав эти истории от Хусамуддина, я восхитился благородством шейха и в то же время ощутил глубокую скорбь из-за того, что великий имам, бежавший со своей родины, чтобы спасти веру от тирании Мустафы Кемаля, не обрел покой даже в немощной старости. Затем я вспомнил: то, что у Аллаха — лучше и долговечнее, а награда благодетельным не будет утеряна. Это и стало моим утешением…
Источник: Профессор Мухаммад Раджаб аль-Байюми, «Мин алям аль-аср. Кайфа арафту хауля» (Из выдающихся людей времени: как я узнал этих людей), стр. 333.
[1] Коран (5:51).
